Ранняя кормушка для стрижей

Еще в августе, когда только-только отправились в дальнюю дорогу на юг наши самые ранние странники — стрижи, я устроил на огороде кормушку для птиц: вынес из сарая большой ящик, перевернул его кверху дном, и теперь каждое утро выкладывал на кормушку угощения для птиц и терпеливо ждал, когда появятся гости.

Осень еще только-только начиналась, нигде поблизости не было видно наших обычных зимних гостей: снегирей, свиристелей и чечеток. Мне приходилось надеяться только на больших синиц — может быть, именно эти птицы обнаружат сейчас мою кормушку. И, конечно, синицы, большие желтогрудые синицы, первыми пожаловали в гости.

Первая синичка прилетела ко мне на кормушку в тот же день. Она появилась совсем неожиданно. Посидела на заборе секунду-другую, быстро-быстро повела головкой, суетливо ткнула клювом в одну, в другую щелочку на заборе и, будто не замечая ни ящика-столовой, ни семечек на этом ящике, легкими, поспешными прыжками ©прыгала весь забор. Потом шмыгнула под куст смородины, вынырнула из-под куста с другой стороны с таким нетерпением, как если бы за ней кто гнался, и только в самую последнюю очередь взглянула на мои угощения. Она удостоила их не простым синичьим любопытным вниманием, а подчеркну то независимым и даже небрежным, будто подсолнечные семечки, что горкой лежали на кормушке, никогда особенно ее и не интересовали.

Синичка ухватила клювом одно семечко, но совсем не по-зимнему, когда, найдя корм, счастливая птица, старается отлететь подальше, чтобы кто не заметил, чтобы кто не отобрал лакомства,— сейчас синичка ухватила семечко спокойно и уверенно и тут же на краю ящика несколькими точными ударами пробила скорлупку, клюнула раз-другой маслянистую мякоть, бросила затем семечко на землю и, легко вспорхнув, скрылась за углом дома.

В этот день моя первая гостья больше не появлялась: лес пока еще совсем неплохо кормил свою веселую, непоседливую птичку.

На следующее утро синичка появилась вновь. Так же между прочим она подолбила семечко, так же бросила его, не доев всю мякоть, и так же беззаботно улетела обратно в лес, будто просто прилетала проверить, не убрал ли кто ящик, стоит ли он все на своем месте и собирается ли простоять и дальше, до худших, холодных времен, когда голод обступит птиц со всех сторон,

Синицы и вправду порой не показывались под моим окном по нескольку дней, но зато вороны оценили кормушку сразу и, не дожидаясь холода и голода, остались возле птичьей столовой.

Честно говоря, я совсем не ожидал, что вороны явятся ко мне еще в начале осени. С первым весенним ветерком вороны, что всю зиму сидели на заборах, на крышах домов и сараев, поднялись на крыло и скрылись в лесу. Там, в лесу, они строили гнезда, выводили новых ворон, и мне казалось, что воронье население не собирается вернуться в деревню до самого снега. Но вопреки всем моим рассуждениям вороны заявились ко мне в гости почти одновременно с первой синицей...

Первый раз вороний отряд появился, видимо, рано утром, все обследовал и стал каждый день наведываться ко мне под окна. Вороны появлялись еще в сером сумраке осеннего рассвета, а потому я некоторое время почти ничего не знал об их ранних визитах.

Наверное, об этих скрытных визитах я не узнал бы еще долго, если бы однажды рано утром меня не разбудили мыши...

Мыши, почувствовав, видимо, что приближается осень, стали переселяться из леса, с поля, с огорода ко мне в подполье. И, как всякие переселенцы, перво-наперво занялись активным изучением своего нового дома.

Не обращая внимания ни на меня, ни на мою собаку, мыши по ночам шмыгали взад и вперёд по полу, забирались на столы и полки. И вот однажды такой непоседливый мышонок залез как-то на крышку кастрюли, но не удержался, не успел соскочить на лавку и вместе с крышкой свалился на пол...

От грохота тут же проснулся мой пес, проснулся, быстро встал с постели и я и почему-то первым делом бросился не на кухню, откуда раздался грохот, а к окну — вот тут-то я и увидел, как от моего дома поспешно и стараясь остаться незаметными, низко прижавшись к земле, разлетаются в разные стороны вороны...

До этой встречи я не высыпал воронам на кормушку никакого угощения, но теперь позаботился о своих тайных гостях.., На следующее утро вороны снова одна за одной подобрались к моему дому, чинно расселись вокруг ящика и нашли на ящике горку пшенной каши.

Каша пришлась воронам по вкусу. На другой день ворон снова ожидала порядочная порции лакомства, а еще через день сообразительные птицы, видимо, оценив мое доброе внимание и не видя нигде никакого подвоха, уже открыто восседали на заборе, не очень поспешно скрывались от меня и совсем не обращали внимания на мою собаку.

Когда псу общество ворон надоедало и он скалил в сторону больших серых птиц зубы, вороны нехотя расправляли крылья и будто просто так, от нечего делать, легко и небрежно перепрыгивали с места на место.

Как ни старались сороки незаметно пожаловать ко мне на кормушку, у них из этого все равно ничего не получалось. И не получалось только потому, что мои новые гости, как и все прочие сороки, были уж очень заметны в своем черно-белом наряде.

Да еще у этих сорок была странная привычка: прежде чем куда-либо отправиться, они обязательно собирались вместе на самых высоких деревьях и начинали оттуда отчаянно стрекотать. Вот этот пронзительный стрекот, а следом за ним белые рубашки с черными рукавами и выдавали всегда. намерения длиннохвостых птиц..*

Сороки жили совсем неподалеку, на небольшом островке, который от моей кормушки отстоял всего метров на двести. Все лето я видел этих птиц и слышал их трескучие крики. И теперь осенью, собравшись ко мне в гости, сороки' тоже стрекотали.

Перед каждым очередным походом к кормушке сороки долго помахивали хвостами и о чем-то оживленно переговаривались. Я, конечно, тут же замечал шумное сборище на островке, так что сорокам почти никогда не приходилось ждать своего завтрака.

Добравшись до кормушки, сороки тотчас преображались, и от недавней дружной компании, которая еще пять минут назад коллективно обсуждала все детали совместного похода в столовую, ничего не оставалось. Завидев угощение, сороки сразу же становились сварливыми и драчливыми, старались незаметно утянуть чужой кусок, трясли от зависти и злости хвостами, сердито стрекотали друг на друга и никак не походили на слаженный отряд ворон, который умел совершать тайные набеги.

Когда на моей кормушке собирались одновременно сороки и вороны, то почти всегда между ними тут же возникали серьезные недоразумения. И частенько эти недоразумения оканчивались не только громкими перебранками и безобидными угрозами — бывало, над моим домом завязывались и подолгу гремели настоящие воздушные бои...

О том, что совсем скоро над моим домом вспыхнет настоящий воздушный бой, я узнавал по странной и напряженной тишине, которая вдруг наступала за окном...

Только что за окном я слышал стрекотание сорок и сосредоточенный перестук вороньих носов по дну ящика. Сороки неожиданно смолкали, пропадал вороний перестук, и становилось тихо, как перед настоящим боем. И тогда за окном я хорошо слышал, как быстро и глубоко взмахивали вороньи крылья и как посвистывал ветер в сорочьих хвостах — за окном начиналось групповое преследование провинившегося...

Как всегда, виновата была сорока. Она опять что-то умудрилась стянуть у ворон и теперь вынуждена увертываться От преследователей.

А преследователей все прибывало и прибывало. Они круто и быстро пикировали на провинившуюся сороку, быстро выходили из пике, снова набирали высоту и снова обрушивались на вора.

Казалось, вот-вот сорока получит тот самый последний удар, который опрокинет ее на землю, казалось, что этой перепуганной птице уже никак не увернуться от десятка, ворон, от их тяжелых атак, а сорока все-таки увертывалась и все-таки не собиралась выпускать из клюва тот самый кусок, из-за которого и разыгралось целое сражение.

Ловко маневрируя короткими крыльями и длиннющим хвостом, вороватая птица легко- отклонялась от каждой вороньей атаки, быстро взмывала вверх, так же быстро и легко планировала вниз, все дальше и дальше отступая от кормушки...

Вот наконец птичья карусель добралась до конюшни, вот еще одна воронья атака не достигла цели, вот еще раз, ловко избежав удара, сорока устремилась вверх, но тут же сложила крылья и шмыгнула под крышу конюшни.

Там, под крышей, среди балок и стропил, воронам уже не гоняться за сорокой. Вороны уселись на крышу конюшни, блокировали все выходы и входы, немного посидели, сердито покаркали. Потом, видимо, вспомнили, что на кормушке остался еще не один точно такой же лакомый кусок, и, снявшись с дозорных постов, полетели обратно.

А сорока, виновница происшествия, закусив в укромном месте, как ни в чем не бывало выбиралась снова на белый свет, по своей сорочьей манере трясла длинным хвостом, который только что выручил ее, будто извещала всех в округе, что вот, мол, она жива и здорова, и снова направлялась к кормушке.

К кормушке сорока всегда возвращалась смело и открыто, и ей почему-то никогда не попадало за совершенный недавно проступок. Сорока вновь начинала присматриваться к чужому куску, снова пристраивалась, как бы его поудобней ухватить, и пока воровство не было совершено, эта сорока совсем не боялась ворон. Уж таковы, наверное, был*и законы моих шумных гостей, которые ополчались на собрата только тогда, когда застигали его на месте совершенного преступления, о.

Конечно, я хорошо знал, что скворцы улетают от нас на юг только поздней-поздней осенью, но грешным делом о самих скворцах я всегда забывал с тех пор, как из скворечников вылетали последние птенцы.

Первое время и птенцы и их родители, конечно, обитали в деревне, около своих домиков. Но в одно утро все скворцы разом куда-то исчезали.

Совсем скоро я находил «пропавших® птиц на краю дальнего выпаса — скворцы преспокойно разгуливали по лугу прямо под ногами у коров и выискивали в траве себе пропитание. Теперь это были уже не отдельные, обособленные семейки, а целые многочисленные отряды проворных, суетливых птиц. Когда стадо уходило обратно в деревню, птицы отправлялись в ближайший лес и проводили там ночь на полусухих, дуплистых ивах.

Каждый день на дальние выпасы я, конечно, не ходил, поэтому с середины лета видел скворцов очень редко, постепенно даже забывал о них и мысленно прощался с этими птицами до новой весны. Правда, встреча со скворцами мне еще предстояла — мне еще предстояло глубокой осенью проводить взглядом поспешные стайки этих птиц, улетающих на юг,— но скорей всего это была уже не встреча, а самое последнее расставание.

Так оно и было каждый год: с середины лета я почти забывал о скворцах. Но тут около своей кормушки в самом. начале сентября я неожиданно снова встретился с этими птицами...

Скворцов было много. Они преспокойно расхаживали по опустевшим грядкам огорода, что-то выискивали на земле и совсем не интересовались моей кормушкой, на которой лежала каша.

Кашу за милую душу по-прежнему уплетали вороны и сороки. Они целыми днями торчали у меня под окнами, но теперь к воронам и сорокам каждый день наведывались скворцы.

Что тянуло сюда, к кормушке, к зимней птичьей столовой, этих перелетных птиц?.. Может быть, сейчас, когда совсем скоро настанет пора расставания с родной землей, скворцам очень не хватало общества других птиц, которые никогда и никуда не собирались улетать, которые навсегда связали себя с той землей, что на птичьем языке тоже, наверное, называется родиной.

Ночевали скворцы теперь в своих старых скворечниках и вновь, как весной, по утрам усаживались на крыши своих домиков и распевали на самые разные голоса настоящие весенние скворчиные песенки. Все было как , настоящей весной, будто новая встреча со своим домом и даже с весенней песенкой тоже была очень необходима этим, птицам, чтобы надолго запомнить родные места.

Когда среди осенних дождей и холодов выпадал по-летнему ясный и не очень ветреный день, скворцы большущей стаей забирались на облетевшую березу и что-то долго и громко обсуждали на своем предотлетном собрании...

Два дня хлестал по кормушке тяжелый осенний дождь. Доски ящика набухли ш потемнели, и на эти доски, конечно, не садилась во время дождя ни одна птица.

Дождь окончился к ночи, За окном после рёва и воя ветра стало вдруг тихо, и тут в наступившей тишине ночью у себя за окном я вдруг услышал знакомый синичий голосок...

«Тинь-тинь, тинь-тинь» — это и был тот самый голосок-звоночек, которым в трудное холодное время каждая синица без устали подбадривает и себя и подруг... Я прислушался и еще раз услышал то же самое «тинь-тинь, тинь-тмнь», только на этот раз ночное «тинь-тинь» почему-то показалось мне не совсем синичьим — этот ночной голосок звучал скорее как «тзинь-тзинь» или «дзинь-дзинь», будто звонкий и чистый синичий колокольчик кто-то взял да по неосторожности уронил на камень. Колокольчик, правда, не разбился совсем, но все-таки треснул — и вот теперь я отчетливо слышал за окном такой немного жалобный голосок... «Дзинь-дзинь, тзинь» — будто замерзая, кто-то жалобно снова пропищал в темноте.

Всю ночь за окном подавала голос замерзшая птица, а когда немного рассвело, то около кормушки я увидел зябликов,

Сначала мне показалось, что под окном около кормушки собралась огромная стая воробьев... Птиц действительно было много. Все они были одинаково серенькие в утреннем скупом свете и все одинаково суетились...

Гости быстро-быстро подобрали с земли крошки хлеба и каши, смытые дождем с кормушки, и теперь плотными рядами сидели на заборе, ожидая, видимо, новых угощений. Другая часть птиц, словно мыши, шуршала в опавшей листве на дорожке под окном, и из окна мне казалось, что это не птицы, что это шевелится и чуть вздрагивает сама земля...

Да, это были зяблики: белые полоски на крыльях, почти синичий голосок — «тзинь-тзинь, дзинь-дзинь», только не так чисто и громко, как у синиц,..

На ночь зяблики куда-то улетали, а с утра пораньше снова копошились на огороде, такими же тесными рядами сидели на заборе и терпеливо ждали, когда позавтракает на кормушке первая очередь. И снова зяблики легонько, словно замерзая, попискивали от холода и нет-нет да посматривали наверх, где на электрических проводах сидели ласточки-касаточки...

Ласточки еще были дома? еще не собирались вроде бы покидать свои обжитые места. Моей кормушкой эти птицы, конечно, не интересовались. В лучшем случае они просто сидели поблизости на проводах, обвесив их своей тяжестью, или с коротким щебетом раз-другой выписывали у меня за окном замысловатые кривые своего быстрого полета...

Шел ли дождь, дул ли сильный и холодный ветер, ласточки все время оставались около своих родных гнезд и, как весной, без умолку щебетали с утра до вечера. Но однажды быстрые, маленькие птички вдруг исчезли.

На улице было так же тихо и ясно, как вчера и позавчера, так же громко галдели на березе скворцы, и я никак не мог подумать, что именно в такой ясный день ласточки вдруг решатся улететь на юг. Но ласточек уже нигде не было. Они не появились ни завтра, ни послезавтра, а через день неожиданно в ночь ударил мороз.

Ночью я выходил на улицу под большие морозные звезды и всюду: над собой, чуть в стороне, над лесом, над полем — слышал посвисты и шорохи больших и малых, крыльев — это самые разные птицы стая за стаей уходили на юг, уходили ночью, при звездах, в мороз, уходили от близкой зимы,

Крылья улетающих птиц посвистывали и шелестели всю ночь. Иногда в эти торопливые голоса птичьих крыльев входил неожиданный звук вздрогнувшего электрического провода — провод, будто струна, вздрагивал и тут же замирал, и я с болью представлял себе, как какая-то торопливая стайка наткнулась в темноте на провода и теперь потеряла, наверное, кого-нибудь из своих товарищей.

Время от времени электрические провода вздрагивали чаще: чаще ударялись о них птицы. Я уходил тогда домой, чтобы не быть свидетелем ночной трагедии. Я присаживался у окна, смотрел на морозные звезды и снова, как в ту первую ночь, когда у меня в гостях появились зяблики, ясно слышал такое же беспокойное «тзинь-тзинь, дзинь-дзинь». Зяблики снова чем-то были взволнованы. А утром рядом с кормушкой, гусю усыпанной первым в этом году иглистым инеем, зябликов я уже не нашел...

Кормушка без зябликов как будто сразу опустела, затихла» Я даже немного загрустил. Но тут вместо зябликов и ласточек около кормушки появилась целая стайка желтогрудых синиц...

Да, это были родные сестры той самой синички, которая первой проложила к моей кормушке свою синичью дорожку...

Синички подчеркнуто строго выдерживали между собой достаточное расстояние, сердито поглядывая друг на друга, шипели и злились, не зная, наверное, за что а на кого, и все-таки всей стайкой продолжали прыгать по забору, по грядкам, по моей кормушке и, видимо, никуда дальше особенно не торопились.

Высоко в чистом осеннем небе, торопливо помахивая крыльями и негромко, но тревожно перекликаясь, уходили от зимы широкие, быстрые стаи гусей. Следом за гусями неслись дружные стайки уток. Последняя волна перелетных птиц, захватив с собой наших скворцов и грачей, поспешно откатывалась на юг от надвигавшихся крепких холодов, а у меня на кормушке, как ни в чем не бывало, вертелись, тинькали и клевали семечки мои новые гости — синички.

Теперь синичек как будто подменили? теперь они не бросали ни с того ни с сего недоклёванные семечки, не отворачивали носы от моих угощений — они прилетели ко мне именно подкрепиться.

Что изменило поведение моих синиц? Соседство подруг, беспокойство, что сейчас соседка возьмет да и утащит самое лучшее семечко, или близкая зима, когда к самому вроде бы никудышному семечку ты должен относиться очень бережливо?

А зима уже подбиралась по небу темной и низкой тучей. И к вечеру из этой тучи опустились на землю широкие, седые полотнища первого снега.

Утром кормушку нельзя было узнать — вместо недавней гостеприимной птичьей столовой у меня на огороде возвышался высокий сугроб. Снег облепил со всех сторон ящик, и теперь синицам никак не удавалось добраться до желанных семечек. Они прыгали по сугробу, верещали, заглядывали своими носами в холодный снег, но сделать ничего сами никак не могли.

Потом с сугроба синиц согнали вороны и сороки. Сороки и вороны сильными лапами и крепкими клювами разбросали в некоторых местах снег. И через эти ямки в снегу догадливые птицы преспокойно доставали себе угощение.

Когда ворона или сорока на короткое время прекращала лазить клювом в снежную дырку, у нее под ногами тут же оказывалась синичка. Синичка торопливо протягивала вперед клюв, ловко хватала семечко, отрытое сорокой или вороной, тут же отскакивала в сторону — и вот уже счастливая птичка сидит на заборе и удар за ударом разбивает подсолнечную скорлупку...

Я вышел на улицу, счистил с кормушки снег, выложил птицам свежий завтрак и на этот раз вместе с кашей и семечками оставил на краю кормушки несколько пучков красной рябины; а вдруг именно сегодня, когда выпал первый снег, ко мне в гости и пожалуют долгожданные снегири...

Но снегири в этот день так и не появились. Зато спелая рябина пришлась по душе дроздам.

Как только я вернулся домой, эти дрозды, которых раньше поблизости я не замечал, с треском посыпались на забор и на кормушку.

Быстрые, проворные, с вздернутыми вызывающе хвостами, эти птицы чувствовали себя на снегу так же спокойно, как и на летнем лугу, будто никогда и не считались перелетными, будто совсем не собирались отправляться на юг, уж по крайней мере в этом году.

И дрозды действительно пока не собирались никуда лететь; на кормушке была рябина, было самое любимое лакомство, и птицы наперебой трепали тяжелые кисти, роняя на снег ярко-красную мякоть расклеванных ягод...

Мне то и дело приходилось выносить этим дроздам новые и новые кисти рябины. Запасы рябины у меня быстро убывали, но я не жалел ягод, зная, как далеко предстоит этим птицам еще лететь.

Через два дня собранная мной рябина почти кончилась. Дрозды заявились и в этот раз так же шумно и напористо, но ничего особо интересного для себя на кормушке не нашли. Они подождали полдня, прыгая и вереща вокруг столовой, потом, видимо, решили, что ни криком, ни вызывающим поведением все равно ничего не добьешься, разом поднялись и улетели. Куда? Наверное, сразу на юг — ведь в нашем лесу давно не осталось никаких ягод.

По материалам журнала Наука и Жизнь, №11 за 1971 г.